(11 апреля 1779 — 30 января 1840) — русский поэт-романтик, переводчик, слепой певец тоски
Иван Иванович Козлов родился в Москве в знатной, но оскудевшей дворянской семье. Его отец, Иван Иванович Козлов-старший, был статс-секретарём Екатерины II, а мать происходила из рода Хомутовых. С пяти лет мальчик был записан сержантом в лейб-гвардии Измайловский полк — обычная практика для дворянских детей того времени — и формально числился на военной службе, пока в 1795 году не перевёлся в гражданское ведомство в чине провинциального секретаря.
Годы молодости Козлова прошли блестяще. Он служил в канцелярии Генерал-прокурора, затем в Герольдии, в 1813 году был переведён в Департамент государственных имуществ. Московский свет знал его как элегантного танцора, знатока французской и итальянской литературы и тонкого музыканта. Он с юности читал Тассо и Петрарку в подлиннике, переводил на французский стихи русских поэтов.
Около 1816 года на Козлова обрушилось двойное несчастье. Сперва его разбил паралич — он лишился возможности ходить. А к 1821 году, по свидетельствам современников, он полностью ослеп. Именно в эти годы, прикованный к креслу и погружённый во тьму, сорокалетний чиновник неожиданно для всех обратился к поэзии.
«Несчастье сделало его поэтом», — писал о Козлове Василий Жуковский, сам деятельно помогавший ему печататься и принявший слепого Ивана Ивановича под своё литературное покровительство.
Козлов диктовал стихи — чаще всего дочери Александре — и заставлял её снова и снова читать ему вслух чужих поэтов. Говорят, он помнил наизусть всего Байрона, всего Данте и значительную часть Шекспира. Именно из этой памяти, без возможности перечитать оригинал, рождались его переводы.
В 1825 году вышла поэма «Чернец» — главное произведение Козлова. Её читали нарасхват. Пушкин, находясь в ссылке в Михайловском, писал брату: «Я плакал над „Чернецом" — и это мне, право, странно». История монаха, ушедшего в обитель после гибели возлюбленной, была воспринята публикой как замаскированная исповедь самого слепого автора — о потере, о замкнутом внутреннем мире, о невозможности вернуть утраченное.
Карамзин, Жуковский, Вяземский, Баратынский, Дельвиг — все они были в доме Козлова частыми гостями. Его квартира в Петербурге стала своего рода литературным салоном «на ощупь»: хозяин, неподвижный в кресле, декламировал гостям наизусть новые строфы, а те по очереди читали вслух свежие стихи и прозу.
Самое известное сегодня произведение Козлова — стихотворение «Вечерний звон» (1827), вольный перевод ирландского стихотворения Томаса Мура «Those evening bells». Положенное на музыку Александром Алябьевым, оно стало одной из самых устойчивых русских песен — её поют уже почти двести лет, и большинство слушателей уверено, что это народное сочинение.
Вечерний звон, вечерний звон!
Как много дум наводит он
О юных днях в краю родном,
Где я любил, где отчий дом…
Сам Козлов тяготился популярностью этого маленького стихотворения. Он считал более важными свои поэмы — «Безумную», «Княгиню Наталью Борисовну Долгорукую», обширный цикл переложений из Байрона, — но потомство рассудило иначе.
Козлов перевёл на русский значительные фрагменты Байрона («Абидосская невеста», избранные места из «Чайльд-Гарольда»), сонеты Адама Мицкевича (с которым он был лично знаком и которому посвящал стихи), отрывки Данте, Тассо, Бёрнса. Перевод «Крымских сонетов» Мицкевича, сделанный в 1828 году, долгое время оставался каноническим русским текстом.
К концу 1830-х Козлов почти совсем ослабел. Тем не менее он продолжал диктовать стихи до последнего. Скончался поэт 30 января 1840 года в Петербурге и был похоронен на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры. Гоголь, побывавший у Козлова незадолго до его смерти, оставил такую запись: «Он казался мне человеком, давно уже живущим где-то в другом месте, а с нами только говорящим по случайности».
В школьной программе Козлова нет. В антологии «Золотой век русской поэзии» ему, как правило, отводят две-три странички. Среди широкой публики он известен — если известен — лишь как автор слов «Вечернего звона». Но именно у Козлова, пишут историки литературы, впервые в русском стихе появилась та интонация прозрачной, смиренной скорби, которую позже подхватят Фет, Тютчев и ранний Блок.
Его главное качество как поэта — негромкий, но устойчивый голос человека, у которого отняли почти всё, кроме слова. Этот голос слышится и сейчас, если кто-нибудь случайно откроет тонкий томик его сочинений в библиотеке старого университета.